Савик Шустер, «Свобода слова», НТВ:
– Мы до сих пор еще полностью не осознаем масштабы последствий «Норд-Оста». Конечно, это 11 сентября для Москвы. Изменилось и устройство мира, и мировоззрение. Но 11 сентября не сломало США с точки зрения свободы слова, хотя и в корне изменило всю их внешнюю, внутреннюю, экономическую политику. В России же оказались попраны конституционные ценности.

После двух этих трагедий мы идем по пути противостояния – цивилизационного, религиозного. Это очевидно в Ираке, в Израиле, в Чечне. Нельзя двигаться дальше, руководствуясь принципом «око за око». Конечно, хотелось бы, чтобы наступило не новое средневековье, а новый ренессанс, и для этого нужны личности. Но лидеры играют на популизме и апеллируют к самым низменным инстинктам общества. В итоге мы получаем то, что получаем: рабскую плебейскую жизнь. И ждать, что ситуация сама по себе изменится, нельзя.

Борис Кольцов, корреспондент НТВ:
– После теракта на Дубровке мы живем с ярлыком: НТВ показывало штурм. Действительно, мы вышли в эфир, но камеры наши были не так близко к зданию, чтобы показывать штурм. Мы и говорили не все, что знали, потому что думали о том, чтобы не навредить заложникам, не помешать военным, не разозлить лишний раз террористов. Теперь у НТВ новое руководство, но в остальном изменений не так много. Пока нам дают работать более или менее в том же русле. Появился, конечно, свод правил поведения журналистов в чрезвычайных ситуациях, но все равно в каждом конкретном случае решение придется принимать исходя из того, что делается в данный момент, а не из предыдущего опыта. Я не думаю, что после «Норд-Оста» мы все знаем, как в таких ситуациях работать. Случись что-то похожее на «Норд-Ост» – неизвестно, сможем ли мы так же честно и достойно отработать, как это было год назад. Проблема в том, что надо информировать зрителей, но так, чтобы до телекомпании не добрались.

Андрей Кравцев, начальник оперативного отдела Московской службы спасения:
– Могу сказать с точки зрения человека, который находился внутри, когда пошли спасатели. К сожалению, никто не предупредил нас о том, что мы внутри увидим. Мы просто знали, что там много пострадавших. О том, что там применялся газ и надо брать с собой какие-то средства индивидуальной защиты, нам, естественно, никто не сказал. Мы вынуждены были оценивать состояние пострадавших самостоятельно. Стало ясно, что нужно как можно быстрее выносить людей на свежий воздух и применять антидоты, которые выведут из этого состояния.

Внутри никто не руководил: куда нести, где сортировка должна проводиться, в какие машины пострадавших необходимо доставлять. Да и машин, по сути, не было значительное количество времени. Было неясно, что делать с людьми, которых вынесли на улицу: то ли с ними оставаться дальше, чтобы они не перевернулись так, как неправильно, то ли идти обратно. Естественно, убеждались, что они находятся в соответствующем положении, и шли обратно, потому что сначала грузить было некуда. Не наблюдал я, к сожалению, чтобы кто-то руководил вереницей машин «скорой помощи». Никакой организованности при погрузке, а тем более при разгрузке людей, которых везли в автобусах, конечно, я не наблюдал.

Я вам по себе скажу, как человек, который таскал. Если бы мне сказали, что нужно взять с собой хотя бы волокуши или носилки, мы бы быстрее и эффективнее работали. А мы пошли с голыми руками. У кого машины стояли рядышком, кто мог поближе подъехать, молодцы, имели носилки. У нас они были, но никто же нам не сказал, что нужно носилки с собой взять. Никто нам не сказал, что нужен препарат, да еще конкретный какой-то, нам пришлось определять этот препарат самим. Мы взяли на себя ответственность и угадали.