«Норд-ост» глазами очевидца

Человечество всегда воевало. За последние пять тысяч лет зафиксировано около 15 000 больших и малых войн, в которых погибло несколько миллиардов человек. 60 лет назад отгремели бои Великой Отечественной войны. Дожимая фашистов, наши отцы и деды мечтали и свято верили, что после победы на планете не будет больше войн и наступит удивительное время всеобщего братства. Победа была одержана, но всеобщий мир так и не наступил.

Часть I

Продолжаются локальные войны, военные конфликты, связанные с религиозными, территориальными и национальными спорами. В нашу, казалось бы, мирную жизнь все настойчивей вторгается такое зловещее явление, как терроризм. Терроризм — это тоже война. И от него не застрахован никто. В том числе и мы, жители закрытого города.

23 октября 2002 года террористы захватили театральный центр на Дубровке и взяли в заложники зрителей, пришедших на мюзикл «Норд-ост». В числе заложников оказалась и жительница Снежинска. Ее зовут Наталья. О событиях тех тревожных для всей страны дней она рассказывала только своим друзьям и близким. Прошло два с половиной года, и мы наконец-то решились попросить Наталью поделиться воспоминаниями с читателями "Окна ".

«В октябре я приехала в Москву, и вместе с друзьями пошла на юбилейный (пятидесятый) спектакль „Норд-ост“. Я вообще-то не любитель мюзиклов, но у меня была идея-фикс — увидеть самолет, который появляется на сцене во втором действии. Мы отправились вчетвером, но выжили из нас только трое. Хорошего мальчишку Сашу мы схоронили.

Но обо всем по порядку. Я села на балконе, а ребята ушли в партер. Первое действие прошло нормально. Буквально через пять-семь минут после начала второго действия все и случилось. На сцене появился человек в камуфляже и начал что-то кричать. А музыка громкая — ничего не слышно. Не успела ресницами моргнуть, а людей с автоматами уже десятки. Сразу начали стрелять в оркестровую яму, чтобы оркестр замолчал. Слышу какую-то возню на балконе, оборачиваюсь, а они, как тараканы, из всех дверей, из всех щелей. Все обвешаны гранатами. Я подумала: „Ничего себе — круто загнули режиссеры Васильев и Иващенко!“. Публика принимала происходящее на ура. Потом „артисты“ стали стрелять в потолок. Народ слегка „прижух“, но все еще веселился. Я поняла, что это уже не спектакль, когда увидела, как автоматчик заехал какому-то парню прикладом в челюсть, и тот упал.

Захват произошел молниеносно. Террористы действовали четко и слаженно. Половина распределилась по периметру здания, остальные в зале и на сцене. Сразу же начали баррикадировать двери, раскладывать гранаты, в том числе и в вентиляцию, которую отключили. Притащили фугасы. Буквально через десять минут зал был заминирован и полностью находился под их контролем. Нам всем скомандовали: „Руки за голову, сумки и сотовые на пол!“. Кто не подчинялся — сразу бить. Я успела спрятать свой паспорт под одежду. Думала, если разорвет, так хоть клочок документа останется. Родителям сообщат, чтоб не считали меня пропавшей без вести.

Потом начали рассаживать мужчин и женщин раздельно. Детей тоже разделили —девочек к женщинам, мальчиков к мужчинам. Надо сказать, что в зале находилось очень много детей. У нас на балконе — особенно много. Наверное, потому что билеты дешевле. Неподалеку от меня сидело два класса — московские школьники лет 14-ти — 15-ти со своими учителями. Потом еще привели группу детей из дублирующего состава мюзикла.

Рядом со мной посадили дочку Марка Розовского Машу и ее подружку Кристину. Кристина — такая хорошая девочка. Она все время спрашивала меня: „Нас же, детей, выпустят?“. Я ей говорила: „Конечно, Кристиночка, вас, детей, выпустят“. Но вскоре выяснилось, что боевики считают детьми только малышей до шести лет. Они не хотели отпускать даже 10-летнюю девочку из Швеции, у которой начался ужасный гнойный цистит. Но потом, слава богу, мы запихнули ее в последнюю группу детей, которую вывел Рошаль. А Кристина погибла. У нее была бронхиальная астма, и девочка не пережила газовой атаки.

После того как нас рассадили, начали выяснять, кто иностранец, кто из дипломатического корпуса, у кого какие связи. Им дали сотовые и велели звонить — сообщать о захвате и требованиях. Требование было одно — вывод войск из Чечни. Выясняли и национальность. Чеченцев и представителей еще какого-то кавказского народа вывели и отпустили. У нас на балконе таких не было. Еще через час раскидали телефоны сидящим на балконе и в партере. Кому достался, разрешили позвонить. Я смогла позвонить своему другу Гене. Сказала ему, что мы в заложниках. Попросила рассказать об этом моему старшему брату, живущему в Москве, но родителям в Снежинск ничего не сообщать. Кстати говоря, Гена все дни, пока длился наш плен, работал в штабе по спасению заложников „Норд-оста“.

И вот сидим. Двигаться нельзя, спать нельзя — сразу угрозы. Только начинаешь ерзать или дремать, подходит шахидка и говорит: „Ты что, умереть первой хочешь?“. Балкон охраняли девять террористов — четыре автоматчика и пятеро женщин, одна из которых все время находилась в центре — рядом с фугасом. У каждой из смертниц имелись граната, пистолет и шахидский пояс. Я стала рассматривать пояса и увидела, что они работают на смыкание. Хуже было бы, если бы взрыв происходил на размыкание. Так было в Беслане, и это самое страшное. Как только начиналась какая-то свалка, чеченки откладывали гранату и брались за провода.

А инциденты время от времени возникали. Иногда поднималась пальба. Нельзя сказать, что стреляли много, но пули иногда свистели. Стреляли поверх голов для устрашения. Одна пуля вошла в стенку рядом с местом, на котором я сидела. В самом начале в зал откуда-то пришла девушка (вроде бы из служащих театра) и стала требовать, чтоб отпустили женщин и детей. Ей всадили очередь в живот и оставили в зале. Она сутки умирала. В периоды тишины были слышны ее стоны. Когда они смолкли, тело выволокли. У нас на балконе никого не убили. А в партере у одного парня нервы не выдержали, он вскочил и побежал на женщину с фугасом. Его застрелили.

Люди вели себя по-разному. Некоторые женщины писали послание президенту Путину с требованием вывести войска. Террористы это одобряли, давали бумагу и предоставляли диктофоны. А у кого-то начиналась истерика. На этот случай чеченцы дали нам бутылку виски из разгромленного бара и разрешили вливать спиртное в рот людям, у которых сдавали нервы. Все были очень сильно испуганы.

В первые часы мое состояние было паническим. В голове вертелась одна мысль: „Ну почему это случилось именно со мной?“. Потом более или менее успокоилась, пыталась вникнуть в ситуацию и занять свою голову чем-то другим. Стала, например, прикидывать, как будут распространяться взрывные волны. У меня ведь первое образование — физика твердого тела. Сидела, рассуждала. Потом вместе с детьми делали из золотинок маленькие розочки. А когда искали добровольцев, чтоб ходить в туалет за водой по простреливаемому нашими снайперами пространству, я подняла руку. Сидеть на месте было невыносимо. За водой ходили три раза в сутки в сопровождении автоматчика. Он нами прикрывался. Вместе с бутылками воды передавала записочки с женской половины на мужскую. У многих там сидели мужья, братья, сыновья. Конечно, риск был. Если бы увидели, меня бы грохнули или, в лучшем случае, избили прикладом.»